Щедрость за чужой счёт

В квартире стало тише. Они по-прежнему встречались на кухне, спрашивали друг друга о нужных вещах, но Вера уже не торопилась домой с прежним чувством: сейчас можно будет выдохнуть. Дома тоже приходилось держаться, помнить о сказанном, не отступать только потому, что неловко ужинать одной, когда рядом сердито гремят посудой.

И всё-таки иногда ей становилось легче. Не надо после работы придумывать, что приготовить мужу, проверять, осталось ли на завтра, брать ещё что-нибудь в магазине. Можно позаботиться только о себе. От этого облегчения было горько: сколько же она делала незаметно для них обоих, если теперь даже такой вечер казался передышкой.

Вечера стали свободнее, но сил от этого почти не прибавилось. Вера весь год ждала возможности уехать к морю, хотя бы ненадолго забыть о работе и домашних заботах. Теперь приходилось радоваться тому, что можно не готовить мужу ужин. От такой замены становилось только обиднее. Предстояло снова работать, уставать, оплачивать счета – только теперь без маленькой радости впереди, ради которой легче было терпеть тяжёлые дни. Хотелось плакать от обиды, и ещё сильнее злило, что Антон наверняка счёл бы эти слёзы очередным доказательством её упрямства: подумаешь, отпуск.

Он ведь знал. Не нужно было угадывать, расспрашивать, замечать какие-то тонкие признаки. Она прямо говорила, как устала и как ждёт поездки. А он выслушал и всё равно решил, что её можно отодвинуть.

Вера не хотела теперь объявлять обманом всю их жизнь. Было и хорошее, настоящее; она помнила это и оттого особенно остро чувствовала нынешнюю отчуждённость. Не понимала, как можно снова довериться человеку, который не видит, за что ему просить прощения.

Ответа, останутся ли они вместе, пока не было. Она только всё яснее понимала: вернуть привычный домашний уют своими силами могла бы хоть завтра. Купить больше продуктов, приготовить его любимое, заговорить первой. Но тогда Антон получил бы обратно всё, что ему было удобно, а её так бы и не услышал.